Новости БеларусиRSS-лента
Информационный портал Беларуси "МойBY" - только самые свежие и самые актуальные белорусские новости

«Он же не меня бил, любая женщина могла получить под дых»

26.01.2021 общество
«Он же не меня бил, любая женщина могла получить под дых»

Маргарита Юдина рассказала, почему хочет, чтобы полицейского назвали по фамилии и наказали по закону.

Маргарита Юдина, получившая 23 января в Петербурге удар полицейским сапогом и сотрясение мозга, на следующий день сообщила в интервью телеканалу «78», что «обидчика простила». Не прошло и нескольких дней, как она сказала «Новой газете», что собирается в Следственный комитет с требованием возбудить уголовное дело, а виновного разыскать и привлечь к ответственности. Она объяснила свое решение.  Разговор состоялся в Луге, районном центре Ленинградской области. От Петербурга около ста пятидесяти километров. Неказистый деревянный дом на окраине города, трое взрослых детей, собака и несколько кошек.

 

Всероссийская известность свалилась на 54-летнюю Маргариту после того, как на протестной акции ее ударил ногой петербургский полицейский. Упавшая навзничь женщина ударилась головой и попала в реанимацию с сотрясением мозга. Это еще полбеды для правоохранительного имиджа, но инцидент попал на видео, и скандал в считаные минуты приобрел федеральный масштаб.

На разговор Маргарита Юдина согласилась легко: «Спрашивайте. Скрывать мне нечего. Расскажу, как за картонный стаканчик дела уголовные возбуждают, а за сотрясение мозга — достаточно попросить прощения».

Дом Маргариты Юдиной. Фото: Денис Коротков \ «Новая»

— Маргарита, вы живете в Луге, а вечером 23 января встретились с полицией на Невском проспекте. Что вас привело в Петербург?

— Я в Питер поехала на протестное собрание.  За свободу политзаключенным, за свободу Алексею Навальному, которому грозит опасность в заключении. Против коррупции и беспредела. Ну и в банк заодно заехала поменять просроченную карточку.

— Не боялись выходить на акцию, которую власть заранее объявила несогласованной и незаконной?

— Ничего противоправного я не совершала. В соответствии с Конституцией мы имеем право на свободу собраний, на право свободного выражения своего мнения.

Законодательство о митингах — разрешенных, не разрешенных — считаю, противоречит Конституции, поэтому скорее сам этот закон незаконный.

— Как и где вы получили травму?

— Это было на Невском проспекте, у Московского вокзала. Под конец акции, когда народ стал расходиться, около половины шестого. Я уже хотела уезжать.  Думала, что все, все разошлись, и вдруг откуда ни возьмись появляются омоновцы. Зачем? Какая глупость. Зачем они нужны были, когда уже почти все разошлись, зачем эта бессмысленная акция устрашения? Я хотела уйти, но услышала крики, вопли — [правоохранители] начали хватать молодых людей. Я выскочила на проезжую часть, рядом с тротуаром. Увидела, что сначала какую-то девочку утащили — это было далеко от меня. Потом я увидела, что ведут парнишку.

Я вышла навстречу, сказала: «Опомнитесь, что вы делаете?» И вижу летящий в меня омоновский сапог.

Потом я плохо помню, что было. Резкая боль в голове, мозг просто глаза выдавил. Боль адская. Я сознание потеряла, но ненадолго. Какие-то ребята меня привели в чувство, подняли. Я как сквозь сон помню, что меня отвели на тротуар, потом на Московский вокзал. Я плохо помню эти перипетии, мы где-то ходили, искали медпункт... В медпункте я более-менее пришла в себя. Ну как пришла — смогла разговаривать. Подъехала полиция, взяли у меня показания. Записали с моих слов, я подписала.

Маргарита Юдина. Фото: Денис Коротков \ «Новая»

— Что вы им рассказали?

— Я рассказала, что меня ударил омоновец, я помню, что так и было записано. Это я потом узнала, что это был не омоновец, а полицейский.

— Вы помните, какие именно полицейские с вами разговаривали? Раз вы находились в вокзальном медпункте, это была транспортная полиция?

— Сначала пришли двое из транспортной полиции, но потом приехали еще двое, вроде бы представлялись следователями. Кажется, один из них был в форме, а второй в гражданской одежде. Но эти подробности я плохо запомнила, мысли путались в голове после удара, больно было очень.

— Когда вас отвезли в клинику?

— Все очень долго тянулось, в медпункте Московского вокзала я провела часа два. Потом приехала скорая, отвезли меня в НИИ Скорой помощи на Будапештскую улицу. Там очередь была большая, пришлось ждать. Плохо помню этот период, провалы были в сознании. Вроде и соображаю, и говорить могу, но, когда спросили, место работы вспомнить не могла.

— Помните, какую помощь вам оказали?

— Обработали один раз рану. Зашили. Один раз обработали за все время, что я там была, и на этом все. Какие-то анализы брали, снимки разные. Потом в реанимацию. Когда меня везли в реанимацию на кресле-каталке, встретили полицейские. Полковник Сергей Борисович [Музыка]. Он извинился. И девушка с ним была, Вера. Отчество вроде Юрьевна, а фамилию она или не назвала, или я не запомнила. Я тогда не поняла, говорю, вы тут причем? ОМОН уже давно не полиция, другое ведомство, не ваши подчиненные. Потом я поняла, что ударил меня не омоновец, а полицейский из МВД.

Куртка, в которой Маргарита Юдина была на протестной акции

—  Сколько времени вы провели в реанимации?

— Примерно до двух часов дня воскресенья. Лежишь как на столе, облепленный датчиками. Я ночь не спала. Минуты как вечность. Там видно время на медицинском приборе — я каждую минуту считала. Надо отдать должное медикам — они капельницу поставили, я стала более реально воспринимать действительность, не совсем в тумане. Уже смогла нормально разговаривать, общаться.

На следующий день меня перевели из реанимации в общую палату, я так понимаю, чтобы полицейские могли со мной встретиться. И главное. Такая подробность неловкая. Меня перевели туда без одежды. Сидишь в палате, в одеяло завернутая. Ни встать, ни выйти

— Простите. Вообще без одежды?

— Вообще, совсем ничего. Даже крестика нательного не было.

Я просила: принесите мне мою одежду, хотя бы нижнее белье. Не положено, говорят. Почему не положено, я же в общей палате?

Ужасный дискомфорт. В туалет, извините, не выйти. Даже умыться не получается. Я как упала — у меня руки были черные, между пальцами куски грязи. Меня так и привезли в клинику, так я и в реанимации лежала, так и в палату переместили. И мне было эти руки не вымыть. Туалет в таком коридорчике, вроде «предбанника», но в соседней комнате сидел полицейский, и у него была открыта дверь.

— Уточню. Перед выходом из палаты сидел полицейский? И чтобы выйти в туалет, вам нужно пройти мимо него?

— Да. Но я и не выходила никуда. Вскоре заведующий отделением зашел: «Вот к вам придут полицейские извиниться, вы будете с ними общаться? Они ждут». Ладно, говорю, пусть заходят. Зашла та же пара, что и вечером в субботу, Сергей Борисович и Вера Юрьевна. Опять начали извиняться. Принесли мне сок, фрукты, печенье. Мол, приносим извинения за нашего сотрудника, он у нас парень хороший. Чем вам помочь? Может, помочь вам трудоустроиться?

Я как бы из вежливости покивала. Какая помощь от них может быть? Дрова они, что ли, придут мне поколоть?

— Ну, например, оказать помощь в денежной форме. В возмещение причиненного вам ущерба.

— Нет, и речи не было. И у меня мыслей таких не возникло. Мне почему-то и в голову не пришло.

— Ударивший вас полицейский пришел вместе с ними?

— Он позже зашел, стал тоже извиняться. И Сергей Борисович с Верой Юрьевной стали его поддерживать, дескать, он такой хороший сотрудник, молодой, перспективный, зачем же губить его карьеру.

Но, честно говоря, этот парень лукавил сильно. Он сказал, что якобы снежком в него кинули и набрызгали перцовым газом из баллончика, отчего у него забрало на шлеме запотело, и он плохо видел, что происходит.

А я помню эту ситуацию. Вот было поднято или опущено забрало...

Помню летящий в меня сапог... Да, я помню его глаза, на меня направленный взгляд. Значит, поднято у него было забрало.

(На видеозаписи инцидента четко видно, что забрало защитного шлема у полицейского, ударившего Юдину, было поднято. — Ред.)

— Кроме извинений и букета этот полицейский что-нибудь вам предлагал? Какую-нибудь помощь, может быть, возмещение вреда в какой-либо форме?

— Нет, ничего не предлагал абсолютно. Простите, говорит. Цветы подарил и все. Хорошо, говорю, иди, Коля.

— Коля? Значит, он представился и вам известно его имя? А фамилия?

— Фамилию свою он не назвал, и никто мне ее не назвал. Он и имени своего сначала не назвал, это я выспросила. Как, говорю, тебя зовут? Он как-то замялся, потом говорит: Николай.

— Как думаете, правду сказал?

— Не знаю. Я даже не уверена, что это был тот полицейский, который меня ударил. На Невском проспекте был в шлеме, в палате — в медицинской маске.

— Вы сказали, что его прощаете?

— Я ему сказала: «Да ладно, хорошо». Как-то так. Мягкий я человек, они на этом сыграли. Когда человек не одетый, на него можно легко надавить морально, оказывается. Как будто на подсознании чувствуешь себя незащищенной. Состояние растерянности. Половина мыслей о том, чтобы простыня не сползла, и на это все внимание.  Они зашли, я сижу перед ними голая, закутанная в простыню и одеяло. И, уж извините за подробности, было не сходить в туалет. Они что-то говорят, а я думаю: скорее бы они ушли, скорее бы они ушли.

— Когда они ушли, вы же смогли выйти?

— Они-то ушли, но полицейский в комнате напротив остался. Сидит за открытой дверью, смотрит. Я взяла простыню, взяла одеяло, намотала на себя и, как мумия, пошла в туалет.

— Полковник полиции Сергей Музыка или другие полицейские, сотрудники других правоохранительных органов получали у вас какие-либо показания? Может, просили написать или подписать какой-нибудь документ? Выясняли обстоятельства инцидента? Вообще, кроме тех показаний, которые вы подписали в медпункте Московского вокзала, вы подписывали что-нибудь?

— Нет-нет, ничего, абсолютно. Только на вокзале. Это меня и поразило. Полицейские начальники вместо того, чтобы выяснить, что случилось, и наказать виновных, только просили меня простить и забыть.

Я не знаю, проводится ли кем-либо вообще какая-нибудь проверка, какие-то официальные процедуры. Меня ни о чем не спрашивали и ни о чем не уведомляли. Я не удивлюсь, если узнаю, что официально никакого происшествия вообще не было. Обратила внимания, что в выданном мне в Институте Скорой помощи выписном эпикризе диагноз указан, а обстоятельства получения мною травмы — нет. Вообще нет анамнеза. Ни места происшествия, ни того, что меня ударил полицейский. Я даже не знаю, направлял ли НИИ Скорой помощи официальную информацию о травме в полицию.

Фрагмент эпикриза

— Какие-нибудь медицинские процедуры вам проводили?

— Ничего не делали, в палате я была уже без капельницы. Повязка у меня с головы слетела еще в реанимации, натекло крови на простыню. В палате тоже, смотрю, — следы кровяные на постели. Может, не хотели мне голову бинтовать, чтобы перед прессой страшно не выглядела? Не знаю. Зашел завотделением, спросил: «Ну как вы? Если что, домой вас отвезут». А мне уж очень унизительно было дальше в этой палате без одежды находиться. Когда я согласилась на выписку, мне показалось, что он счастлив был. Может, действительно показалось.

— Домой вас отвезла полиция?

— Заведующий отделением позвонил, опять приехала та же Вера Юрьевна. Но сначала устроила мне встречу с телевизионщиками. Спрашивает: «Не хотите дать интервью 78-му каналу?».  Как же, отвечаю, я  там такого наговорю, что это не пойдет в эфир. Не беспокойтесь, говорит, там будут простые вопросы.

Тут же за десять минут принесли одежду. Как волшебной палочкой махнули — и уже на месте корреспонденты 78-го канала. Я им тоже объяснила: то, что я скажу, вы не покажете. Да нет, говорят, просто расскажите, как самочувствие, как медобслуживание? Без политики. И главное: вы его [ударившего полицейского] простили? Нам надо это услышать.

Я еще подумала: ну что вы прицепились к этому прощению? Это личное дело мое, простила я его или нет.  Но сказала: ладно, я православный человек, прощаю.

Меня саму покоробило, то, что я сказала.

Потом Вера Юрьевна сопровождала меня аж до дома. Я говорю: давайте доеду сама, на электричке, на маршрутке. На полицейской машине я как-то неловко себя чувствую. «Нет-нет, мне как раз надо к подруге заехать в Лугу, я так давно ее не видела, мне так повезло», - Вера Юрьевна была убедительна.

— Маргарита, последний вопрос. Вы простили ударившего вас сотрудника полиции или нет? И будете ли вы добиваться привлечения его к ответственности?

— Да не во мне тут дело.

Если бы это был мой личный конфликт, шла бы речь о прощении или непрощении. Но поймите, он же не меня бил. Не Риту Юдину. На моем месте мог оказаться любой человек. Любая женщина.

Вот всех женщин собрать, которые стояли на улице в Петербурге двадцать третьего, и у каждой спросить: простили бы его? Каждая могла получить под дых. Речь не о личных счетах. Меня спрашивать некорректно в этой ситуации.

Дело в поведении полиции и ОМОНа. Голова плохо работала, не догадалась у полицейских спросить: а вы стаканчики картонные, которые в вас летят, прощаете нам? То есть мы вам удар ногой в живот должны прощать, а вы за картонный стаканчик на пять лет уголовные дела оформляете? Плохо мне было, еще полумертвая была, не сообразила.

Зачем была эта акция устрашения? Не только обо мне речь идет. И не столько обо мне. Я хочу, чтобы ударившего меня человека нашли. Назвали по имени. И наказали — как положено по закону.

Источник charter97.org



Вверх ↑
Новости Беларуси
© 2009 - 2022 Мой BY — Информационный портал Беларуси
Новости и события в Беларуси и в мире.
Пресс-центр [email protected]