Информационный портал Беларуси "МойBY" - только самые свежие и самые актуальные белорусские новости

Валерий Тодоровский: «СССР — это повальное вранье и общий тухляк»

12.02.2009 культура

Глобально СССР был страной, которая доживала последние годы в состоянии общей депрессии и не двигалась никуда, считает российский продюсер, сценарист и режиссер Валерий Тодоровский.

В интервью сайту «OK!» Валерий Тодоровский рассказал, что для него стал откровением «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, как в СССР через «глушилки» слушали «Голос Америки» и «Би-би-си» и почему именно в то время придумали сажать людей в психушку.

Был ли для вас кризисом переезд в раннем возрасте из Одессы в Москву?

— Еще каким! В десять лет я приехал из солнечного, теплого города, где у меня был свой двор (я буквально знал каждую собаку), друзья и школа, совершенно в другой мир, где все время идет дождь, все дома одинаковые, вокруг какие-то стройки. Я ощущал себя будто в эмиграции.

Если добавить к этому, что я говорил практически на другом языке, потому что одесский дворовый язык — это вообще нечто отдельное, то можете себе представить, насколько мне было грустно. А надо мной еще все смеялись...

Даже так?

— Да. Когда приходишь в школу и начинаешь говорить с этим акцентом, все смеются. Зато пережив первый шок, я начал читать книжки, чего в Одессе не делал никогда. Там я как жил? Велосипед, пляж, друганы и т. п. В Москве же я стал читать без разбору страшное количество книг. Даже записался в районную библиотеку.

А родители заметили, что ребенок изменил свой привычный образ жизни?

— Родители в тот момент были очень заняты: отец снимал кино, мама занималась обустройством, поэтому они не особо вникали. Позже у меня начался другой период: я записывался в разные кружки, секции. Дошел до того, что в Московском дворце пионеров играл на балалайке в Ансамбле народных инструментов имени Локтева.

Затем это увлечение прошло, и я стал ходить в художественную школу, рисовать. А потом начал писать рассказы. Когда поступал на режиссерский факультет, представил их на творческий конкурс. А провалившись, отнес их на сценарный...

Очень жалели, что не попали на режиссерский?

— Ни разу не пожалел! Наоборот, боюсь, если бы я туда поступил, я бы «погиб». Когда тебе восемнадцать лет и ты уже якобы режиссер, ты можешь ходить по институту королем, и все девушки-актрисы обращают на тебя внимание. (Смеется.) И у тебя начинаются понты.

Я никогда не забуду этих режиссеров во ВГИКе, которые курили под лестницей и рассуждали, что Феллини уже никуда не годится. Многие из них потом исчезли...

А сценарный факультет был хорош тем, что он был очень трудовой, дисциплинированный. Каждую пятницу в девять утра нужно было положить на стол что-то написанное за неделю. Это не давало возможности расслабиться.

Кроме того, у нас на курсе процентов семьдесят студентов были уже довольно взрослыми людьми, сидя с которыми за одной партой ты невольно должен был что-то из себя представлять. Сценарный факультет не считался престижным, зато там приходилось пахать, а привычка пахать очень помогает в дальнейшем.

Давайте поговорим о вашем последнем фильме. Знаю, что вы давно хотели снять мюзикл. Почему именно о стилягах?

— Потому что о стилягах и хотел. Впервые я узнал про них очень давно, чуть ли не во ВГИКе. Послушал какие-то рассказы людей, почитал какие-то книжки, статьи, и мне эта тема стала интересна.

Стиляги — это люди, для которых музыка была некой возможностью быть другими, выразить себя. Для нашей страны в то несвободное время они были почти героями.

Вы говорите, что время было несвободное. Ваша личная свобода в чем-то ущемлялась?

— Лично моя — нет, я просто маленький был. Но я все равно чувствовал ужасающее вранье со всех сторон.

Лет в тринадцать-четырнадцать я четко осознал: то, что меня окружает, — это страшное фуфло, фикция. Все вокруг говорили про самую счастливую страну социализма, про свободу, в которой мы живем, но своими глазами я видел совершенно иную картину.

Был же знаменитый анекдот: «Приходит человек в поликлинику и говорит: «Мне нужен врач ухо-горло-глаз». Ему отвечают: «Такого врача нет». — «Как это нет? А почему я тогда вижу одно, слышу другое, а говорю третье?»

Вот это очень точное определение того мира. Повальное вранье и общий тухляк. Глобально это была страна, которая доживала последние годы и не двигалась никуда. В воздухе было ощущение общей депрессии.

А потом, лет в девятнадцать, я прочитал под подушкой «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. И это вообще стало для меня откровением. Я вроде бы знал об этом, но не догадывался о масштабах.

Знали из разговоров, что велись дома?

— Да отовсюду. Я приходил домой со школьными друзьями, мы садились на кухне пить чай, где через глушилки работал приемник, слушали «Голос Америки», «Би-би-си».

Потом, я думаю, есть два типа личностей: первый — это счастливые люди, которые склонны не замечать действительность, а второй — это несчастные, которые с этой действительностью все время в контакте. Так вот я отношусь ко второй категории. Так было с детства. Поэтому если я видел какой-то маразм и понимал, что мне врут, я не мог сделать вид, что я счастлив и все хорошо.

А как же счастливое пионерско-комсомольское детство?

— И на эту тему у меня не было никаких иллюзий — было четкое ощущение, что мне засерают мозг. Особенно тяжело было позже, в институте, когда я начал сотни часов жизни посвящать истории КПСС, научному атеизму и прочим искусственным предметам.

Даже в таком вузе?!

— Конечно! ВГИК вообще был идеологическим вузом. И у меня было ощущение, что я просто страшно трачу свою жизнь. Вместо того чтобы изучать «Историю государства Российского» Карамзина, я изучал Энгельса, его безумные статьи, какие-то съезды партии... Ужас!

Мое глубокое убеждение, что это было очень мутное время, хотя вроде бы и тихое. Неслучайно именно в это время придумали людей сажать в психушку. Не в тюрьму, а именно в психушку! Сейчас, конечно, когда рассказываешь об этом молодым, они не понимают, как такое вообще могло быть.

Кстати, на съемочной площадке «Стиляг» вы постоянно находились в компании совсем молодых актеров. Чувствовали себя одним из них? Многие ведь считают, что для своих лет вы выглядите очень молодо.

— Я не чувствовал себя одним из них хотя бы потому, что у нас совершенно разные роли. И дело не в какой-то дистанции, которую нужно соблюдать.

Понимаете, я считаю, что артисты — самые счастливые люди в кино. Все равно всё ради них: их одевают, гримируют, облизывают. Но есть еще один момент: когда вечером ты говоришь «Стоп», артисты, особенно молодые, за одну минуту разгримировываются, переодеваются, и дальше они, как вольные птицы, могут ехать гулять, тусоваться. Я же в это время еду домой — просто лечь на диван с книжкой, и всё.

И к одежде вы довольно равнодушны. Прочла, что у вас нет ни одной дизайнерской вещи…

— Я человек не очень публичный: я же не артист, не певец и не участвую в гонке под названием «светская жизнь». В тот момент, когда попадаешь туда, ты должен определенным образом выглядеть и обязательно появляться там и сям. Я давно понял, что мне это неинтересно.

А, например, соответствующе одеться на «Нику» или подобного рода мероприятия?

— А туда надо приходить только в том случае, если ты номинант. И если ты номинант, то в чем ты сидишь, не так уж и важно.

Я абсолютно свободен от этих предрассудков. Ношу то, что мне нравится. Это может быть какая-то дорогая вещь, а может быть и совсем дешевая.

Я никогда не занимаюсь шопингом в привычном понимании этого слова. Могу купить куртку и потом пять лет в ней проходить, потому что жалко с ней расставаться.

А вообще все, что касается этой светской гламурной жизни, у меня даже вызывает в каком-то смысле восхищение, потому что мне кажется, это адский труд. В сегодняшней Москве поехать куда-то вечером, успеть одеться для того, чтобы где-то постоять с бокалом, попасть в объектив фотографа, чтобы тебя поместили на последней страничке… Проще кучу дел сделать, чем один раз сходить на так называемую вечеринку.

На премьере «Стиляг» вы, как показалось, очень нервничали. Читала, что для вас каждая премьера не самый приятный момент в жизни…

— Все так. Наверное, это по-своему счастливый момент, но одновременно и очень нервный. Могу сказать, что практически все режиссеры, с которыми я общаюсь, очень болезненно относятся к первому показу. В этот день они сильно напиваются, очень сильно. Бывает и так, что их под руки уносят из зала. (Смеется.)

С трудом себе представляю людей, для которых премьера — это праздник. Праздник — это снимать фильм.

Источник charter97.org

Вверх ↑
Новости Беларуси
© 2017 Мой BY — Информационный портал Беларуси
Новости и события в Беларуси и в мире.
Пресс-центр info@moyby.com